Теоретическое осмысление национализма в Японии - ЯпонИЯ: идеология государственного национализма

Теоретическое осмысление национализма в Японии

Японские ученые никогда не разрабатывали собственной теории национализма, поскольку в этом для них не было необходимости. В японском языке нет даже понятия «национализм». Оно
обозначается иероглифами «народность» («миндзокусюги»), а националистов называют «народниками» («миндзокусюгися»), что по своему смыслу далеко от восприятия понятий «национализм» и «националист» в европейском смысле слова. При этом показательно, что в японском языке и то и другое понятие имеет исключительно положительное значение. И обусловлено это тем обстоятельством, что национализм в Японии никогда не был абстрактной теорией, он рассматривался властями страны как крайне важная идеология и политическая практика.

Национализм и националистическая идеология в Японии традиционно политически обслуживали государство-нацию. Они помогали в истории японского государства отстаивать национальный суверенитет над территорией и подданными, избегать колонизации Японии со стороны Запада. В этих целях, опираясь на националистическую идеологию, государство использовало военную силу, мобилизовывало нацию, увеличивало налогообложение и вообще обеспечивало государственный контроль над обществом. Восстановление в результате революции Мэйдзи в 1868 г. императорской формы правления после многовекового правления сегуната привело к тому, что национализм стал особой политической силой, которая способствовала успешности политической практики по консолидации общества на решение задач модернизации страны и защиты национального суверенитета.

Теоретическое осмысление национализма в Японии можно проводить с позиций историков-регионоведов, неплохо осведомленных об особенностях национального развития той или иной страны, но можно и с позиций ученых-социологов, не привязанных к истории конкретных стран, но владеющих теорией вопроса. Симбиоз таких специалистов, на мой взгляд, позволяет шире оценивать многоаспектную проблему японского национализма как сложного явления, которое к тому же, несмотря на глобализирующийся мир и «мир без границ» ХХI в., не только сохраняет многие свои традиционные черты, но и набирает динамику.

Из всех известных направлений теоретической мысли о природе идеологии национализма, а именно: социокультурной теории Эрнеста Геллнера, соединяющей нацию и национализм с потребностями выработки «высокой культуры» для нужд модернизации и промышленного развития, социоэкономической теории Тома Нейрна и Майкла Хечтера, выводящей национализм из соображений рациональной эксплуатации мировой экономики и социально-экономических интересов индивидов, идеологической теории Эли Кедури, а также Брюса Капферера и Марка Юргенсмайера, которые рассматривали национализм как систему убеждений, суррогата религий и связывали его зарождение и мощь с изменениями в сфере идей и убеждений, – нам представляется наиболее адаптивной и применимой к условиям развития национализма в Японии теория, более сфокусированная на его политической природе, которая была разработана такими признанными учеными-теоретиками национализма, как Чарльз Тилли, Энтони Гидденс, Майкл Манн и Джон Брейли. Эти ученые рассматривали взаимоотношения национализма с политическими интересами власти, элит и государства.

Формирование японского национализма укладывается в определение, данное Энтони Гидденсом в его известной работе «Государство-нация и насилие». В ней Гидденс подчеркивал, что государство есть «территориально ограниченное национальное образование, опирающееся на военную силу», а нация и национализм есть его важнейшие отличительные черты. «Нация есть общность, существующая на четко ограниченной территории, которая подчиняется единой администрации, рефлексивно контролируется внутригосударственным аппаратом» (Giddens 1985: 116). Гидденс определяет национализм как преимущественно психологическое явление, как «приверженность индивидов к совокупности символов и верований, придающих особое значение чувству общности у представителей данного политического порядка» (ibid.: 116–117). Прав Гидденс, когда подчеркивает, что национальное государство и национализм появляются только тогда, когда столица государства начинает отправлять свои постоянные управленческие функции. Именно за это на протяжении нескольких столетий в XII–XIX вв. в Японии боролись лидеры нескольких японских сегунатов. Они интуитивно руководствовались идеей, что нация формируется только в ходе государственной централизации и административной экспансии, так как государство есть «важнейшее вместилище власти, обладающее национальными границами» (Ibid.: 120).

Национализм в Японии появился задолго до Нового времени, и в этом отношении его возникновение и формирование выходят за исторические рамки политических модернистов. Национализм в Японии, по сути, стартовал одновременно со становлением японского государства, в котором понятие «родина» уже было переплетено с мифами о божественном происхождении государства Ямато от богини неба Аматэрасу, которая и выступала носителем этих националистических идеалов (Ibid.: 216). Таким образом, национализм в Японии, с одной стороны, выступал как особая восприимчивость нации к национальному суверенитету и независимости, а с другой – как выражение особого пиетета к административной власти, которая этот суверенитет защищала в истории государства.
В этом, нам представляется, и была историческая «рациональность выбора» японцев, которым было трудно себя представить в роли колонии Запада, зависимой и подконтрольной иностранным государствам. Поэтому национализм в Японии был изначально обречен развиваться как «неизбежно государственный и политический», тогда как «культурному национализму», который по определению всегда находился в контротношениях с «политическим», в национальной истории Японии оставалось немного места. «Культурный национализм» мог бы занять место «политического» только в случае провала последнего (как, впрочем, это имело место после поражения Японии во второй мировой войне и ее насильственной оккупации войсками США в 1945 г.), но в японском обществе не находилось большого числа сторонников «культурного национализма», так как он не обладал столь необходимой «коллективной энергией», только и способной отстоять национальный суверенитет и независимость. Такие задачи под силу было решать лишь «политическому национализму», способному в первую очередь мобилизовать нацию на их решение. Так же, как и на Западе, для Японии была характерна траектория развития политического национализма, основанная на модели «от государства – к нации», а не на модели «от нации – к государству», скорее свойственной «культурному национализму».

Национализм в Японии никогда не развивался как результат разрыва между автономным государством и обществом, никогда не являлся отражением недовольства нации правящей элитой государства, толкающим его на протестные действия под националистическими знаменами. Может быть, это являлось следствием того, что, как справедливо замечает в своей работе «Национализм в Азии и Африке» английский исследователь Эли Кедури, основной удар отчуждения общества от государства традиционно брали на себя лица свободных профессий и интеллектуалы, другие образованные слои общества, которых, однако, в древневековой Японии были единицы (Kedourie 1971).

Национализм и нация оказались значимыми в истории Японии лишь постольку, поскольку они были связаны с государством, то есть с достижением и сохранением государственной власти. В Япо-нии нация не обладала никаким независимым концептуальным статусом вне своей связи с государством. В Японии нация всегда была инкорпорирована в понятие государства и никогда не существовала независимо от него. Японцы в своей истории отдавали жизни не за абстрактную нацию как «сообщество незнакомцев», а за весьма конкретное государство-нацию, с которым они ощущали тесную психологическую связь, даже если они и не были знакомы с большинством его представителей, ради которых были готовы пойти на реальные жертвы.

Японский национализм признавал особую значимость националистической идеологии и национальной символики, считая их важнейшими составляющими процесса образования государства-нации как «политического сообщества» и «вместилища власти». Развитие национализма в Японии показывало, что он не только
охватывал одну идею политического сообщества или был средством государственной власти, но и всегда был тесно связан с культурным сообществом, то есть с «народом» («миндзоку»), проживающим на своей исторической и духовной родине. Поэтому стремление к политической автономии на своей территории являлось важной составляющей японского национализма, хотя и не исчерпывало всех его идеалов (см. об этом подробнее: Smith 1986: ch. 3).

Японская нация была сформирована государством в результате его экономической и военной деятельности и никогда не создавалась «по плану» дипломатами и государственными деятелями путем заключения международных соглашений после очередных продолжительных войн. По Тилли, именно государство возникает раньше нации, тогда как последняя является лишь простой конструкцией, зависящей от государства по своей силе и значению, а потому она никогда не бывает самостоятельной (Tilly 1975). Государство в Японии возникло в результате внутренних войн, то есть «война создала государство», а уже потом оно само стало вести войны. Войны и конфликты были двигателями процесса создания государства в Японии и формирования японской нации. Именно поэтому впоследствии японский национализм расширил и углубил роль войны. Японские националисты считали войну необходимой для выживания нации и ценностей, ее олицетворяющих. По мере роста промышленного производства и технологий массового уничтожения с конца XIX и в первой половине ХХ в. этот идеал способствовал переходу Японии к участию в серии международных конфликтов. Это сопровождалось глобализацией государственной системы Японии под воздействием национализма и растущим проникновением государства в повседневную жизнь японцев от имени нации.

Роль перманентных войн и конфликтов, в которых участвовало государство в Японии и которые работали на укрепление японского национализма, была действительно значимой. Во время этих войн японская нация усиливала чувство коллективной идентичности путем мобилизации мужчин, поддержания враждебности к другим нациям, использования воспоминаний и мифов о битвах для последующего оформления чувства национального единства. Майкл Манн писал по этому поводу, что войны обладают первостепенной важностью в процессе формирования национализма (Mann 1986: 527–530). Так же, как Тилль и Гидденс, являясь убежденным модернистом, Манн утверждал, что военно-политические факторы играли важную роль в становлении наций и национализма. И этому мы находим подтверждения в японской истории, в
которой на протяжении длительного периода XII–XIX вв. шел процесс консолидации нации и национализма именно под руко-водством военной формы правления – бакуфу (полевая ставка), а после революции Мэйдзи – императорского правления. В этот период формировалось ядро «агрессивного японского национализма», число сторонников которого постепенно увеличивалось по мере роста милитаристского капиталистического государства, социального расслоения в обществе, объективной необходимости для правящей элиты внешних захватов рынков сырья и рынков сбыта для сохранения власти и выживания нации в условиях обострения борьбы между великими мировыми державами за сферы влияния и контроля в системе международных отношений.

Согласно политической теории национализма, в Японии государство всегда довлело над жизнью своих подданных, облагая их налогами и призывая на военную службу, пытаясь мобилизовать их энтузиазм ради собственных и государственных целей. Однако в отличие от национализма Европы в Японии его развитие не являлось составляющей широкого движения за демократию. Именно этим, вероятно, и можно объяснить его агрессивную природу. Национализм в Японии не развивался как реакция на авторитарные, милитаризованные действия государства, которое беспрепятственно вторгалось в семейную жизнь японцев, религию и систему образования, подчиняя их своим интересам. Национализм формировался властями Японии, которые внушали народу, что его частные интересы и национальные интересы государства есть одно целое.
В результате народ был приучен к тому, что он есть составная часть милитаризированного сообщества, которое защищает его интересы, но взамен рассчитывает получить лояльность и исполнение долга перед нацией.

Рассматривая национализм в Японии с позиций государства, как продукт гармонических, а не конфликтных отношений, следует обратить внимание на то, что японские националисты всегда поддерживали государство в вопросе о расширении национальных границ. Для них было нормальным и даже «естественным» решение проблемы расширения национальных границ с использованием силы (см. об этой стороне государственного национализма: Tilly 1975). Более того, если обратиться к попыткам Японии вернуть российские территории в районе Южных Курил, то нельзя не заметить, что националисты апеллируют при этом к чувству «родины», к возвращению исконных, а потому священных японских территорий, а не просто восстановлению границ между двумя государствами, нарушенных в результате второй мировой войны. Японские власти всегда тонко манипулировали чувствами японцев – эмоциональными и политическими – к своей земле, истории и территории, превращая их в главную движущую силу национальной мобилизации и последующих притязаний на правовой статус.

Работая на государственные интересы, японские националисты не устают подчеркивать уникальность японской нации и японской народной культуры. В этих целях в Японии в 1970-е гг. была даже разработана специальная националистическая теория – «нихондзинрон». Важно отметить, что националистическая теория об исключительности японской нации разделяется подавляющим большинством ее представителей. Японцам приятно видеть и сознавать, что иностранцы отдают дань уважения особому характеру японской культуры, традиций. При этом никто из японских националистов не говорит о том, что японский национализм не раз в истории являлся в форме агрессивного национализма и даже фашизма, столь далекого от демократического, либерального национализма. Не говорят японские националисты и о том, что государство не раз в своей истории не выполняло собственных обещаний, данных нации, в экономической, культурной и политической областях. Тем самым государство подрывало концепцию «горизонтальности нации», равных возможностей и равной ответственности лидеров перед своим народом, заменяя ее концепцией «вертикальной нации», когда народ становился лишь послушным исполнителем воли государства.

Исторический опыт развития японского национализма подтверждает, что его главной целью всегда являлось укрепление государства. При этом националистическая идея как политическая доктрина держалась в Японии на трех опорах: во-первых, японская нация обладает ярко выраженной уникальностью и особым характером; во-вторых, интересы и ценности японской нации обладают приоритетом перед всеми остальными интересами и ценностями;
в-третьих, японская нация должна быть независимой, насколько это возможно в данный исторический момент. В истории Японии национализм как форма политики иногда выступал в форме оппозиции существующему правящему режиму. Так было накануне реставрации императорской модели правления, которая должна была заменить слабеющий режим правления сегуната Токугава в середине ХIХ в. Мобилизация оппозиционных политических сил трех мятежных провинций южной Японии с использованием националистического лозунга: «Да здравствует император, долой варваров!» – была предназначена для того, чтобы покончить с существующим режимом сегуната, реформировать его в националистическом направлении, укрепить независимость и суверенитет.

Джон Брейли выделяет несколько классов национализма в зависимости от того, за что они выступают (за национальное объединение, за реформы) и с какими типами государств они связаны
(с национальными или с империями) (Breuilly 1993: 12–14). Подъем националистических настроений, как мы это видели на примере мобилизации политических и военных сил южных провинций Японии накануне реставрации императорской власти, был способен заменить одну систему власти другой, объединив различные социальные группы и обеспечив общую основу их разрозненных социальных интересов. Японским националистам удалось тогда объединить в общем реформаторском порыве средних чиновников, часть недовольного внутренней и особенно внешней политикой сегуната самурайского сословия, лиц свободных профессий, торговцев и интеллектуалов. В националистическом движении в Японии в последние годы правления сегуната Токугава участвовали крестьяне и рабочие, но их солидарность не носила классового характера, а была продиктована надеждами на императорскую власть, которая принесет им облегчение в труде и улучшит материальное положение. Однако в Японии национализм рабочего класса и крестьянства не был оппозиционным. Напротив, мобилизованные в армию японские рабочие и крестьяне становились образцом выполнения воинского долга, служения императору и нации.

Японская интеллигенция играла важную роль в подъеме националистических движений. Она по большей своей части всегда была настроена конформистски по отношению к государству и часто по-соглашательски воспринимала его внутреннюю и внешнюю политику. В случае с национализмом в Японии справедливо, на наш взгляд, звучит утверждение Брейли о том, что дискурсивные навыки, статусные интересы и профессиональные потребности лиц свободных профессий делают их решительными сторонниками дела национализма, что подтверждается националистической практикой в Японии (Breuilly 1993: 36–46). Интеллигенция Японии предпочитала подчиняться социальным ограничениям, вводимым государством, и часто действовала в рамках существующих на данный исторический момент политических режимов.

Применительно к объяснению причин подъема современного японского национализма уместными, на наш взгляд, выглядят рассуждения Брейли об углубляющемся разрыве между «государством» и «обществом» в условиях современной стадии развития капитализма, когда государство сильно «обюрокрачивается» и сосредоточивается преимущественно на своем собственном выживании, тогда как общество оказывается брошенным на произвол судьбы
и должно само беспокоиться о своем выживании, особо не рассчитывая на поддержку со стороны государства. В этих условиях востребованность идеологии национализма действительно сильно возрастает. Джон Брейли подчеркивает, что именно возникновение проблем раскола в отношениях между государством и обществом порождает национализм. Национализм становится политической попыткой решения этой проблемы. Единственной заботой национализма становится восстановление гармонических отношений между государством и обществом. Националистическая идеология, с одной стороны, удовлетворяет духовные потребности общества, напоминая ему об «исключительности» нации, а с другой – оказывает поддержку правящей политической элите по консолидации общества «равных граждан» (Breuilly 1993: 70). Националисты как бы возвращают общество к его естественному состоянию, акцентируя внимание граждан на восприятии национальной культуры и национальной уникальности через призму уникальности того государства, в котором они проживают и которому они всем обязаны. Другими словами, задача националистов в современных условиях заключается в наведении мостов между культурной уникальностью нации и ее политической уникальностью, а главной целью на-ционалистических движений становится воспитание чувства национальной идентичности и в первую очередь – у правящих элит.

С этой задачей эффективно справляются националисты Японии. Они воссоединяют общество и государство, активно пропагандируя идеи «уникальности» японской нации не только в рамках собственного государства, но и в сравнении с другими нациями. Националисты Японии незаметно перескакивают от культуры к политике, подменяют культурную самобытность японской нации политической нацией граждан. Тем самым японские националисты, хотя бы в рамках Японии, стремятся решать проблемы раскола между государством и обществом, которые с чрезвычайной остротой выходят наружу с наступлением этапа «тоталитарного», то есть глобального, капитализма после окончательного уничтожения конкурирующей социалистической системы. Японские националисты своей националистической пропагандой стремятся восстановить славное прошлое нации, которое благодаря усилиям государства было успешно преобразовано в светлое настоящее и оптимистическое будущее. Националисты Японии всегда старались внушить обществу понятные чувства различия между «нами» и «ними», чувство территории как Родины, осознание принадлежности к уникальной и ограниченной в мире культуре, что должно было наполнять душу японцев не только гордостью, но и смыслом жизни. Никакая иная идеология, кроме националистической, не может состязаться в этом по силе своей убежденности и правдоподобности. Как справедливо подчеркивал Джон Брейли (что справедливо и в отношении национализма в Японии), национализм есть «форма политики, которая может быть понятна лишь по отношению к тому, как развивалось государство» (Breuilly 1993: 379–380). При этом культурная идентичность нации становится основой ее политической мобилизации. Именно поэтому японские националисты так бережно охраняют культурную идентичность японцев, заботятся об уникальном культурном наследии нации и «индивидуальности» каждого отдельно взятого японца. Ибо без такой коллективной идентичности невозможно существование зрелой и управляемой нации. При этом они никогда не подрывали основы того, что национализм должен оставаться формой политики государства и ничем иным.

Японские националисты опираются в своей пропаганде на религиозную, расовую и лингвистическую националистическую идеологию, однако они никогда не отрицают первичной роли государства. Национализм – это форма политики, но это и форма культуры, основанная на уникальном историческом опыте развития
нации, которая поддерживает ее дух, внутреннюю энергию и динамику развития, создает основу для представлений последующих поколений об их общей судьбе с жившими до них предками. Поэтому японские националисты предлагают сценарии «спасения нации», используя в том числе религиозную, расовую и лингвистическую идеологию и традиции, не забывая при этом политических задач развития государства.

Особое значение националисты Японии придают включению в свои ряды образованной интеллигенции, лиц свободных профессий, способствующих развитию и сплочению националистического движения как политического. В первую очередь в Японии обращают внимание на вовлечение школьных учителей и преподавателей вузов в националистические движения. Лица умственного труда ставят категорию «нация» на первое место и придают ей важное политическое значение. Именно их воображение и разум придают нации ее очертания и основное эмоциональное содержание. С помощью своих образов и символов, таких как «народ», «Родина», «судьба», они описывают и представляют своим слушателям значение и особый, уникальный характер нации. Такие образы придают национализму его мобилизующую привлекательность и направленность. Без них национализм был бы лишен своей необычной мощи. Без таких образов политическое движение было бы просто антигосударственным, а особому идеалу нации не доставало бы того, кто вел бы ее в нужном направлении. Идеология и символика национализма значимы как политические институты и политические движения (см. об этом: Андерсон 2001: гл. 5).

Территория для японских националистов имеет значение необходимой арены и формата государственной власти, националистических устремлений. Стремление контролировать «свои исконные территории» весьма характерно для японского национализма, так как это «земля наших предков», историческая земля, а потому она столь желанна из-за своей символической ценности, своего политического значения или экономических ресурсов, принадлежащих японской нации. Брейли считает государство силой, которая должна формировать привязанность к национальной территории, любовь к символам, образам и понятиям национализма. В конечном счете, считает Брейли, чтобы превратить какую-то территорию в Родину, необходимы образы и националистическая символика, которую и закладывают в массовое сознание интеллектуалы (Breuilly 1993: сh. 10).

Японская нация и японский национализм были созданы сильным государством, сформированным на основе единых культурных групп, существовавших со времен далекой древности. Японское государство всегда было движущей силой процесса объединения разбросанных культурных групп, вводя собственные налоги, участвуя во внутренних гражданских войнах, отправляя правосудие и т. п. Но всегда в национальной истории государство в Японии извлекало пользу из культурного единства нации, которая поддерживала его власть и обеспечивала материально его элиту. Последнее было особенно зримо в периоды попыток вторжения внешних сил (завоевательные походы Кубилай-хана на Японию в XIII в. и коллективное национальное сопротивление врагу японской нации). Это значит, что в Японии государство всегда развивалось pari passu (наравне) с нацией, потому что у основного населения, которое поддерживало государственные элиты и проживало на исторической территории государства, уже имелись единые мифы, воспоминания и символы формирующегося национального сообщества. И даже если в отдаленном прошлом население Японии происходило из двух основных этнических источников (с севера –племена айну, а с юга – племена хаято), то в последующие исторические периоды обстоятельства совместного проживания сплачивали их, у них появлялось чувство культурной общности, которое
в свою очередь создавало основу государственной власти и государственных институтов управления. Жители Японии использовали общий язык для отправления функций управления, для исполнения религиозных обрядов как заимствованного из Китая буддизма, так и национального синтоизма. И даже в период активного проникновения христианства в Японии в период ХVI–ХVII вв. мессы в католических костелах также проводились на японском языке, общем языке государства и общества.

Таким образом, государственный и культурный национализм в Японии исторически развивались рука об руку. Этничность и язык в Японии никогда не были альтернативной основой для мобилизации общества против государства и правящих элит. Модернизация Японии также не стимулировала этнические оппозиционные движения в стране, как это имело место в империях Европы (реформы Иосифа II в Габсбургской империи) или Азии (реформы танзимата – в Османской империи). Напротив, в Японии националисты традиционно обращались к народной культуре и общему национальному прошлому как к единственному фактору, который только и был способен объединить нацию и побудить ее к совместным действиям в истории страны. Японские власти никогда не ограничивали себя в эксплуатации исторического культурного наследия для удовлетворения своих текущих политических потребностей и интересов. Они возвращались к этому не раз в ходе подготовки внешних агрессий в Китай в 1894–1895 гг. и в 1937–1945 гг., в Корею – в 1910–1945 гг., в царскую Россию – в 1904–1905 гг., в
СССР – с конца 1930-х гг. и в годы второй мировой войны. Для правящей элиты Японии это было наиболее распространенным и привлекательным методом для мобилизации нации на борьбу с внешним врагом.

Идеология японского национализма всегда использовалась государством для мобилизации населения и легитимации своей агрессивной внешней политики. Власти страны действовали на ограниченном территориальном пространстве Японских островов, что, безусловно, облегчало их задачи по сплочению общества на идеологической основе, поскольку нация, и японская в том числе, – пространственно ограниченная категория. (Например, всегда было трудно сплотить на единой национальной основе многонациональный и разбросанный по обширной территории этнос Советского Союза и даже современной России.) Государство и нация в Японии всегда отделялись от других государств и наций признанными и постоянно охраняемыми границами, которые четко обозначали рамки их юрисдикции и одновременно охранялись не столько даже многочисленной армией пограничников, сколько созданием легальных барьеров для проникновения на территорию Японских островов. Так было в период «закрытия» страны от внешних сношений в период Токугава, так во многом остается и по сей день – натурализоваться в Японии иностранцам достаточно проблематично, и это относится не только к гражданам «враждебных государств», но также и к представителям «дружественных» стран.

Роль государства как центрального элемента националистической идеологии в Японии особенно значима. Японцы убеждены, что именно государство защищает нацию и национальную культуру. Государство в Японии оказалось способным даже в наиболее неблагоприятных для этого исторических условиях послевоенной американской оккупации (1945–1951 гг.) сохранить культурную идентичность нации, ее коллективную память и отечество, этническое прошлое и национальное единство. Оно сделало это вопреки американской политике разрушения традиционного государственного и культурного японского национализма после второй мировой войны. Власти Японии отстояли национальную и государственную независимость, умело сопротивляясь американской политике демонтажа всего национального, начиная от искоренения японского национализма, его духовной основы – синтоизма, реформ образования и заканчивая военно-промышленными корпорациями дзайбацу.

Американцам после второй мировой войны не удалось разрушить основание японского национализма. Они не смогли это сделать по одной простой причине – государство в Японии всегда серьезно относилось к сохранению этнических истоков нации. Они традиционно служили неотъемлемой составляющей националистической идеологии в Японии. Культурная история в Японии являлась прочной основой притягательности и успеха японского национализма в прошлом и настоящем.


1376123563954834.html
1376341769297834.html
1376474522815615.html
1376555160581242.html
1376621832311562.html