Перевод с французского Г. А - страница 27

^ СОЮЗ ТОЛКОВАНИЙ
Существует некая немая девочка. Более немая, чем кто-либо, будучи на ее месте, кто бы исчерпал отцовское доверие в столь многословной речи о наследстве, где она, по-видимому, сказала, вот по­чему ваш отец имеет слово. Не только мой отец, но и ваш отец. Это София. Дочь Фрейда, мать Эрн­ста, весть о смерти которой не замедлит отозваться в тексте. Но как-то еле слышно, с каким-то неожи­данным оттенком сразу после случившегося.

Я снова возвращаюсь к отчету, продолжая именно с того момента, на котором я остановил­ся, не пропуская ничего. Фрейд рисует сцену и на свой лад определяет, по-видимому, главное дей­ствующее лицо. Он делает упор на заурядности характера ребенка. Это является условием кор­ректности эксперимента. Ребенок — это пара­дигма. В интеллектуальном плане он не был преждевременно развит. У него прекрасные от­ношения с окружающими.

В особенности со своей матерью.

Согласно схеме, представленной выше, я поз­воляю вам соотнести — присовокупить или сопо­ставить — содержание рассказа со сценой его на­писания, например, в этом моменте, а также и в другом месте, и это в качестве примера, меняя местами рассказчика и главного героя, или же ос­новную семью Эрнст — София, третий же (отец — супруг — зять) никогда не был вдалеке от них, ско­рее он находился слишком близко. Рассказчик, тот, кто утверждает, что наблюдает, не является ав­тором в классическом рассказе, пусть так Если бы,

[480]

в данном конкретном случае, это не отличалось бы оттого факта, что это не выдает себя за литера­турный вымысел, тогда нужно было бы, даже нуж­но будет снова установить разницу между л рас­сказчика и я автора, приспосабливая это к новой «метапсихологической» топике.

Итак, у ребенка прекрасные отношения с окру­жающими, особенно с его матерью, так как (или несмотря на тот факт, что) он не плакал в ее отсут­ствие. Иногда она оставляла его на долгое время. Почему же он не плакал? Кажется, что Фрейд од­новременно обрадован и удивлен этому, даже с некоторым сожалением. Является ли этот ребе­нок действительно настолько нормальным, как Фрейд это сам себе представляет? Так как в самой фразе, где он выделяет этот чудесный характер мальчика, главное то, что его внук не плакал без своей матери (его дочери) во время ее продолжи­тельного отсутствия; Фрейд добавляет «хотя» или «однако», «несмотря на тот факт, что», он к ней был очень привязан, она не только сама выкорми­ла его грудью, но и никогда никому не доверяла уход за своим ребенком. Но это небольшое откло­нение легко устранимо, Фрейд оставляет это «хо­тя» без какого-либо продолжения. Все идет хоро­шо, чудесный ребенок, но. Вот это но: у этого чу­десного ребенка была одна обескураживающая привычка. Каким же образом в конце невероятно­го описания Фрейд может невозмутимо делать вывод: «Я, в конце концов, заметил, что это — иг­ра»; мы вернемся к этому чуть позже. Иногда я бу­ду прерывать свое толкование.

«Ребенок отнюдь не был преждевременно развит; в полтора года он говорил не так уж мно­го понятных слов, а, кроме того, испускал не­сколько, имевших для него одного смысл, звуков [bedeutungsvolle Laute, фонемы, имеющие значе-

[481]

ние], которые, до определенной степени, пони­мались окружающими. Но он был в хороших от­ношениях с родителями и единственной при­слугой, и его хвалили за его «славный характер» [anstandig, покладистый, благоразумный]. Он не беспокоил родителей по ночам, послушно под­чинялся запретам не трогать определенных предметов и не ходить в определенные места и, прежде всего [кроме всего, vor allem anderen], ни­когда не плакал, когда мать уходила на несколько часов, хотя нежно был к ней привязан. Мать не только выкормила его грудью, но и вообще уха­живала за ним без посторонней помощи».

Я на какое-то время прерву свое чтение. Пока вырисовывается некая безоблачная картина без каких-либо «но». Конечно же, одно «но» существу­ет и одно «хотя»; это для равновесия, для внутрен­ней компенсации, которая характеризует равно­весие: он не был ранним ребенком, даже, скорее, немного отставал, но у него были хорошие отно­шения с родителями: он не плакал, когда мать ос­тавляла его одного, но он был привязан к ней, так как на это были причины. И вот, один ли я уже слышу обвинение? То, каким образом выражается извинение, составило бы целый архив в грамма­тике: «но», «хотя». Фрейд не может удержаться, чтобы не извинить сына своей дочери. Что же он ставит ему в вину? Он упрекает его в том, что про­щает ему что-то, или же в том чем-то, что прощает ему? тайную провинность, которую он ему про­щает, или то самое, что извиняет его за провин­ность? и как бы ориентировался прокурор в меня­ющемся синтаксисе этого процесса?

Великое «но» проявится сразу же за этим, на сей раз нарушая безоблачность картины, хотя слово «но» в тексте и не фигурирует. Оно заменяется на «теперь» (nun): однако, теперь, когда, тем не менее,

[482]

между тем, необходимо отметить, вообразите себе, что тогда «Этот славный мальчуган имел все же од­ну обескураживающую привычку...»

Все, что в этом чудном ребенке есть хорошего (несмотря ни на что) — его нормальность, спо­койствие, способность переносить отсутствие любимой матери (дочери) без страха и слез, за все это предвещается некая плата. Все выстроено, обосновано, подчинено системе правил и ком­пенсаций, некой экономии, которая через мгно­вение заявит о себе в виде нехорошей привычки. Эта привычка помогает ему переносить то, чего могли ему стоить эти «полезные привычки». Ребе­нок тоже спекулирует. Что он заплатит (себе), сле­дуя запрету не трогать больше одного предмета? Каким образом ПУ ведет торг между полезной и вредной привычкой? Дедушка, отец дочери и ма­тери, деловито отбирает характеристики описа­ния. Я вижу, как он торопится и беспокоится, как драматург или режиссер, который сам задейство­ван в пьесе. Ставя ее, он торопится все проконт­ролировать, все расставить по местам, прежде чем идти переодеваться для спектакля. Это проявляет­ся в жестком авторитаризме, в решениях, не под­лежащих обсуждению, в нежелании выслушать мнение других, в том, как некоторые вопросы ос­тавляются без ответа. Все элементы мизансцены были установлены: врожденная нормальность не без связи с кормлением от материнской груди, экономический принцип, предписывающий, что­бы за отлучение ребенка от нее и такое отдаление (настолько подчиненное, настолько отдаленное от своего отдаления) была заплачена сверхцена в виде дополнительного удовольствия, чтобы од­на вредная привычка компенсировала, предполо­жительно с процентами, все полезные, например, запрет трогать такие-то предметы,.. Мизансцена

[483]

стремительно приближается, актер-драматург-продюсер делает все сам, он хлопает три-четыре раза в ладоши, вот-вот вздрогнет занавес. Но неиз­вестно, поднимется ли он на сцене или в сцене. До выхода кого-либо из действующих лиц видна кровать под балдахином. Любой выход на сцену и уход с нее в основном должен будет проходить через занавес.

Я не буду сам открывать его, я дам вам возмож­ность сделать это над всем прочим, что касается слов и предметов (занавесов, холстов, вуалей, эк­ранов, девственных плев, зонтов и т. д.), которые довольно долго были объектом моих забот. Можно бы попытаться осуществить наложение всех этих материй, одних на другие, следуя одно­му и тому же закону. У меня для этого нет ни же­лания, ни времени, процесс должен произво­диться сам собой, либо без этого вообще можно обойтись.

Вот занавес Фрейда и нити, за которые дерга­ет дедушка.

«У этого славного мальчугана проявлялась все же одна обескураживающая привычка, а именно: забрасывать в угол комнаты, под кровать, и т. д. все мелкие предметы, попадавшиеся ему под ру­ку таким образом, что Zusammensuchen [поиски с целью собрать, собирание] принадлежностей его игры (Spielzeuges) было делом нелегким».

Занятие для родителей, а также для ребенка, который от них этого ожидает. Оно состоит в том, чтобы искать, собирать, соединять с целью вернуть. Это то, что дедушка называет делом и зачастую нелегким. Взамен он назовет игру рассеиванием, которое отсылает далеко, опера­цией отдаления, а принадлежностью игры сумму используемых предметов. Совокупность процес­са разделена, существует разделение, которое не

[484]

является разделением труда, а разделением меж­ду игрой и делом: ребенок играет в отдаление своих «игрушек», родители трудятся, собирая их, что не всегда является легким делом. Как если бы на этой стадии родители не играли, и ребе­нок не занимался своим делом. Он полностью прощен за это. Кому могло бы прийти в голову его в этом упрекнуть? Но работа зачастую дается с трудом, и по этому поводу слышны уже вздохи. Почему же ребенок разбрасывает предметы, по­чему он отдаляет все, что находит у себя под ру­кой, кого и что?

Появления на сцене катушки еще не было. В не­котором смысле она будет только примером про­цесса, который только что описал Фрейд. Но при­мером показательным, который дает повод для «наблюдения» дополнительного и решающего, для толкования этого процесса. В этом показа­тельном примере ребенок бросает и снова воз­вращает к себе, разбрасывает и собирает, сам от­дает и берет, он олицетворяет собирание и раз­брасывание, множество субъектов действия, дело и игру в одном субъекте, по-видимому, в одном единственном предмете. Это то, что дедушка рас­ценит как «игру» в тот момент, когда все нити бу­дут собраны в одной руке, обходясь без родите­лей, без их работы или же их игры, которая заклю­чалась в приведении комнаты в порядок

Появления катушки еще не было. Слово Spielzeug до сих пор обозначало только собира­тельное понятие, набор игрушек, единицу множе­ства разбрасываемых предметов, которые роди­тели ценой труда должны определенным образом собрать и которые дедушка собирает здесь в од­ном слове. Эта собирательная единица является механизмом игры, которая может приходить в расстройство, менять место, делить на части

[485]

или разбрасывать. Слово «принадлежность» в ка­честве общности предметов в этой теории общ­ности — это Zeug, орудие, средство, продукт, шту­ка и, согласно самому семантическому переходу, что на французском, что на английском языке, пе­нис. Я не буду здесь комментировать сказанное Фрейдом, я не говорю о том, что излагает Фрейд; далеко разбрасывая свои предметы или же свои игрушки, ребенок отделяет себя не только от сво­ей матери (как это будет сказано далее, и даже от своего отца), но и от дополнительного комплекса, состоящего из материнской груди и его собствен­ного полового члена, предоставляя родителям возможность, но лишь на короткое время, объе­динять, совместно объединять то, что он хочет разъединить, удалить, разделить, но ненадолго. Если он разлучается со своей игрушкой (Spielzeug) как с самим собой, с целью позволить себе затем соединиться, это происходит потому, что он сам является собирательным понятием, чье воссоеди­нение может дать повод к любой комбинации со­вокупностей. Все те, кто играет или чьи действия направлены на воссоединение разрозненного, являются заинтересованными сторонами этого процесса. Я не имею в виду, что Фрейд это утверж­дает. Но он заявит в одном из двух высказываний, о которых я упомянул, что ребенок также «играет» и в появление-исчезновение самого себя или сво­его образа. Он сам — часть своей Spielzeug.

Появления катушки еще не было. Вот она, ей еще предшествует интерпретативное введение: «При этом [далеко забрасывая свою игрушку Spielzeug] он, с выражением удовольствия и инте­реса, произносил протяжное о-о-о-о, которое по общему мнению матери и наблюдателя [дочери и отца, матери и дедушки, сроднившихся в од­ной и той же спекуляции] было не междометием,

[486]

а означало «fort» [туда, далеко]. В конце концов, я заметил, что это — игра и что ребенок пользует­ся всеми своими игрушками (Spielsachen) только для того, чтобы играть в «ушли» (fortsein)».

Вмешательство Фрейда (я не говорю дедушки, а того, кто рассказывает о том, что зафиксировал наблюдатель, тот, кто наконец заметил, что «это была игра», существуют, по меньшей мере, три ин­станции одного и того же «сюжета», рассказчик-спекулянт, наблюдатель, дедушка, тот, кто никогда не был открыто отождествлен с двумя другими, двумя другими и т. д.) заслуживает того, чтобы мы в этом месте остановились. Он рассказывает, что он тоже занимался толкованием в качестве на­блюдателя. И он говорит об этом. И все-таки, что же он подразумевает под игрой, или же делом, ко­торое заключается в объединении разрозненно­го? Так вот, парадоксально, что он называет игрой операцию, которая заключается в том, чтобы не играть со своими игрушками: он не пользовался ими, он не использовал (benutzte) свои игрушки, он не применял их с пользой, не орудовал ими, а лишь играл в их отдаление. Итак, «игра» заклю­чается не в том, чтобы играть со своими игрушка­ми, а извлекать из них пользу для другой функции, а именно — чтобы играть в «ушли». Таково, дес­кать, отклонение или телеологическая самоцель этой игры. Но телеология, самоцель удаления ра­ди чего, кого? Для чего и кому служит такое ис­пользование того, что обычно осуществляется без оплаты или без пользы, в данном случае — игра? Какую выгоду можно извлечь из подобной не-бес-платности? И кому? Может быть, не только выгоду, и даже не одну, и может быть, не единственной спекулирующей инстанции. На телеологию тол­куемой ситуации найдется и телеология толкова­ния. А в толкователях недостатка нет: дедушка, он

[487]

же наблюдатель, спекулянт и отец психоанализа, в данном случае рассказчик, и далее, а далее отож­дествляется с каждой из этих инстанций, та, чье суждение, вероятно, до такой степени совпадало (übereinstimmenden Urteil), чтобы позволить ему раствориться в толковании отца.

Такое совпадение мнений приводит к едино­душию отца и дочери в толковании о-о-о-о как fort и выглядит весьма своеобразно во многих отношениях. Нелегко детально представить та­кую сцену или даже принять на веру ее существо­вание, как и все то, что по этому поводу расска­зывается. А в изложении Фрейда это выглядит следующим образом: мать и наблюдатель каким-то образом объединяются, чтобы вынести оди­наковое суждение о смысле того, что сын и внук произносил в их присутствии, даже для них. По­ди узнай, откуда исходит индукция такой иден­тичности, такого совпадения точек зрения. Но можно быть уверенным в том, что откуда бы она ни исходила, она замкнула круг и соединила все три персонажа в том, что более чем когда-либо подпадает под характеристику «все той же» спе­куляции. Они тайком назвали это «тем же са­мым». На каком языке? Фрейд не задается вопро­сом, на какой язык он переводит о/а. Признание за ним семантического содержания, связанного с определенным языком (такова оппозиция не­мецких слов), и семантического содержания, вы­ходящего за рамки языка (толкование поведения ребенка), является процессом, который не осу­ществим без многих сложных теоретических протоколов. Можно предположить, что о/а не ограничивается простой формальной оппози­цией значений, содержание которых могло бы беспрепятственно варьироваться. Если это варь­ирование ограничено (можно заключить из фак-

[488]

та, если по меньшей мере им интересуются, что отец, дочь и мать вместе сошлись в одном и том же семантическом процессе), то можно выдви­нуть следующую гипотезу: подразумевается не­кое имя собственное, которое понимается в пе­реносном смысле (любое смысловое значение слова, чья звуковая форма не может ни варьиро­вать, ни позволить перевести себя в другую фор­му без потери значения, вводит понятие имени собственного), либо в так называемом «собст­венном» смысле. Эти гипотезы я оставляю от­крытыми, но мне представляются обоснованны­ми гипотезы о согласованности толкований о-о-о-о, или даже о/а, в каком бы то ни было языке (естественном, универсальном или формаль­ном), используемом в общении отца и дочери, дедушки и матери.

И внука и сына, так как два предшествующих поколения изъявили желание идти вместе, со­знательно, как говорит одно из них, решили дей­ствовать сообща, чтобы выразить в общей фор­мулировке то, что их ребенок хотел им дать по­нять, и хотел, чтобы они поняли то же самое, что и он. В этом нет ничего гипотетического или дерзкого. Это аналитическое прочтение того, что содержится в тексте Фрейда. Но мы теперь знаем, насколько способна тавтология в чрез­мерном количестве вызывать отрыжку.

И если это было то, к чему стремился сын, а точ­нее, внук, если это было также тем, что он считал, не отдавая себе в этом отчета и не желая этого, этим самым покрывающим единогласие в приго­воре (Urteil)? Отец отсутствует. Он далеко. Строго говоря, требуется уточнить, один из двух отцов, отец мальчика серьезного до такой степени, что его игра состоит не в том, чтобы играть с игрушка­ми, но отдалять их, играть только в их отдаление.

[489]

Чтобы сделать это полезным для себя. Что же каса­ется отца Софии и психоанализа, то он присутству­ет всегда. Кто же в таком случае спекулирует?

Явления катушки еще не было. Вот оно. При забрасывании ее в нужном направлении ребе­нок проявлял удивительную сноровку.

Это продолжение. «Однажды я сделал следую­щее наблюдение, которое подтвердило мои догад­ки. У ребенка была деревянная катушка (Hölzspule), вокруг которой была завязана веревочка (Bind­faden). Ему никогда не приходило в голову возить ее по полу позади себя, то есть играть с ней в ма­шинку, но, держа катушку за веревку, он с большим проворством (Geschick) перебрасывал ее за край своей завешенной кроватки (verhängten Bettchens) так, что она там исчезала, и при этом произносил свое многозначительное (Bedeutungsvolles) o-o-o-o и затем снова за веревочку вытаскивал ее из крова­ти, но теперь ее появление приветствовал радост­ным «Da» [вар. пер. — вот]. В этом-то и заключалась вся игра (komplette Spiel) — исчезновение и появле­ние снова (Verschwinden und Wiederkommen). Заме­тен бывал, как правило, только первый акт, и этот акт, сам по себе, неутомимо повторялся как игра, хотя больше удовольствия несомненно доставлял второй акт».

В этом высказывании звучит тревожный зво­нок Откликаясь на него, следует замечание, ко­торое я сейчас приведу.

«В этом, как говорит Фрейд, и заключалась вся игра». То, что сразу же подразумевает: в этом и заключается наблюдение, как полное толкова­ние этой игры. Всего в нем хватает, оно насыща­емо и насыщено. Если бы такая полнота была строго очевидной, настаивал бы Фрейд на этом, привлекал бы он на это внимание, как если бы он

[490]

стремился срочно закрыть вопрос, завершить, взять в рамочку? Тем более мы предполагаем не­завершенность (в плане объекта и описания), поскольку: 1) Сама сцена является бесконечно повторяемым дополнением, как если бы одно дополнение порождало необходимость следую­щего, и т. д.; 2) Отмечается некая аксиома неза­вершенности в структуре сцены написания. Фрейд дорожит, по меньшей мере, положением спекулянта в качестве заинтересованного на­блюдателя. Даже если бы такая полнота была воз­можна, она не смогла бы ни появиться у такого «наблюдателя», ни квалифицироваться им в ка­честве таковой.

Но это все общие рассуждения. Они обрисо­вывают только формальные условия определен­ной незавершенности, значимое отсутствие та­кого чрезвычайно существенного признака. Будь то в отношении описанной сцены, будь то р от­ношении описания, либо в бессознательном, ко­торое объединяет эти два понятия, сливает их в одно бессознательное, унаследованное, пере­данное телекоммуникативным образом, соглас­но одной и той же телеологии.

Спекулирует на возврате, возвращаясь, довер­шает: самое большое удовольствие, отмечает он, не будучи таким уж очевидцем данной сцены, до­ставляет Wiederkommen, возвращение. Тем не ме­нее то, что таким образом обрекает очертания по возвращении, необходимо снова и снова от­далять для того, чтобы игра оказалась завершен­ной. Спекуляция происходит с момента возвра­щения, с точки отправления того, что сулит вы­году. С того, что возвращается, чтобы уйти, или уходит, чтобы вернуться.

Это — завершенность, говорит он.

Между тем он сожалеет, что все не так, как долж-

[491]

но бы происходить. Как это должно бы происхо­дить, если бы нить была в руках у него самого.

Или все нити. Как бы он сам забавлялся с подоб­ным волчком на веревочке, который запускают пе­ред или над собой и который как бы сам возвраща­ется, снова заматываясь? Который возвращается сам, если он был достаточно отдален? Нужно из­ловчиться запустить так, чтобы он сам смог вер­нуться, другими словами, чтобы дать ему возмож­ность вернуться. Каким же образом сыграл бы сам спекулянт? Как бы он сам принялся раскатывать, запускать и давать катиться этому клубку? Насколь­ко ему удалось бы справиться с таким вот лассо? В чем бы заключалось его проворство?

Он, похоже, выказывает удивление, смешанное с некоторым сожалением от того, что славному ребенку никогда не приходила в голову мысль тя­гать катушку за собой и играть с ней в машину, скорее, в вагон (Wagen), в поезд. Как если бы мож­но было держать пари (еще раз Wagen), что спеку­лянт (чей извращенный вкус, скажем, боязнь же­лезной дороги Eisenbahn, достаточно известен, чтобы наставить нас на правильный путь) сам бы играл в маленький поезд с одним из этих «малень­ких предметов» (kleinen Gegenstände). Вот первая проблема, первое недоразумение отца объекта или дедушки субъекта, отца дочери (матери — объекта Эрнста) или же дедушки маленького мальчика (Эрнст — «субъект» fort/da), но почему же он не играет в поезд или в машину? Разве не это было бы более нормальным? И почему он не играет в машину и не тягает эту самую катушку позади себя? Раз уж этот предмет являет собой средство передвижения. Если бы Фрейд играл на месте своего внука (а значит, со своей дочерью, поскольку катушка ее и воплощает, как он отме­тит в следующем абзаце, или, по меньшей мере,

[492]

она является, следуя нити рассуждений, только некоторой чертой или же поездом, который к ней ведет, чтобы отправиться обратно), отец (дедуш­ка) играл бы в вагончик [да простят мне все эти скобки — отец (дедушка) и дочь (мать), но они не­обходимы, чтобы отразить порядок родственных взаимоотношений, расположение по местам и побудительную причину того, что я приводил в качестве доводов, начиная атезис По ту сторо­ну..], и поскольку игра идет всерьез, это было бы еще серьезнее, говорит он с весьма серьезным ви­дом. Жаль, что ребенку никогда не приходила в голову мысль (подумать только!) таскать игруш­ку за собой по полу и, таким образом, играть с ней в машинку: Es fiel ihm nie ein, sie zum Beispiel am Boden hinter sich herzuziehen, also Wagen mit ihr zu spielen, sondern es warf... Это было бы более серьез­но, но такая мысль Эрнста никогда не посещала. Вместо того чгобы играть на полу (am Boden), он упорно вовлекал в игру кровать, играл с катушкой над кроватью, а также в ней. Не в том смысле в кровати, куда он забирался, так как вопреки то­му, что текст и перевод часто побуждали думать многих (спрашивается, почему), ребенок не нахо­дится в кровати в тот момент, когда он пускает ка­тушку. Он забрасывает ее извне за край кровати, вуали или занавески, которые скрывают ее края (Rand) с наружной стороны, прямо на простыни. Во всяком случае, именно «из кровати» (zog... aus dem Bett heraus) он вытаскивает машинку, чтобы заставить ее вернуться: da. А значит кровать это — fort, что противоречит, по-видимому, любому же­ланию, но может быть недостаточно fort для отца (дедушки), который хотел бы, чтобы Эрнст играл более серьезно на полу (am Boden), не обращая внимания на кровать. Но для обоих отдаление кровати навеяно этим da, которое ее разделяет:

[493]

слишком или недостаточно. Для одного или для другого.

Что означает для отца (дедушки) играть в по­езд? Спекулировать: это значило бы ни в коем случае не бросать катушку (но разве ребенок когда-либо бросает ее, не держа на привязи?), все время держать ее на расстоянии, причем на оди­наковом расстоянии (длина веревки остается не­изменной), давать (позволять) ей перемещаться в одно и то же время и в том же ритме, что и са­мому себе. При этом нет нужды задавать такому поезду обратное направление, ведь он, по сути, даже и не отправлялся. Едва отправился, как пора возвращаться.

Так, внесли ясность. Это то, что устроило бы от-ца(дедушку)-спекулянта. При этом ради полноты своего толкования он отказывает себе в дополни­тельном удовольствии, аналогичном тому, что он приписывает в качестве основного для Эрнста, а именно, получаемого им в момент возврата иг­рушки. Он лишает себя этого с тем, чтобы избежать лишних затруднений или риска заключить пари. И чтобы не вводить в игру желанную кровать.

А игра в вагончик также заключалась бы в том, чтобы «тянуть за собой» (hinter sich herzuziehen) объект обладания, крепко держать локомотив на привязи и видеть его, только оглядываясь назад. Его нет перед глазами. Как Эвридики или анали­тика. Так как спекулянт (аналитик), очевидно, яв­ляется первым, кто делает анализ. Анализирую­щим локомотивом, для которого закон слыши­мости преобладает над законом видимости.

У нас нет оснований судить о нормальности выбора ребенка, ведь мы знаем его только со слов его прародителя. Но нам может показаться стран­ной подобная склонность прародителя. Все про­исходит на фоне кровати и всегда происходило

[494]

на фоне только завешенной кровати, того, что на­зывают «колыбелью с накидкой». Если ребенок был вне кровати, но возле нее, и занят ею, в чем его как бы упрекает дедушка, этот занавес, эта ву­аль, ткань, эта «накидка», скрывая прутья, образует внутреннюю перегородку fort/da, двойной экран, который разделяет его внутри со своей наружной и внутренней стороной, но который разделяет, соединяя его с самим собой, затрагивая его двой­ным образом fort:da. Я не могу не назвать это в очередной раз девственной плевой fort:da. Вуаль этой «накидки» и является интересом к кровати и fort:da всех поколений. Я не осмелюсь сказать: это — София. Как же Эрнст мог серьезно играть в машинку и, используя кровать с накидкой, тя­нуть ее за собой? Мы задаемся этим вопросом. Мо­жет, ему просто ничего и не надо было делать с указанным объектом (препятствием, экраном), именуемым кроватью, или краем кровати, или девственной плевой, полностью держаться в сто­роне, оставляя, таким образом, место свободным, либо полностью на кровати (как принято счи­тать), что позволило бы установить искомые со­ответствия менее трудоемким путем. Но, чтобы поместить Spielzeug или «маленький объект» поза­ди себя, с кроватью или без нее, чтобы игрушка воплощала дочь (мать) или отца [зятя, как это бу­дет рассмотрено далее, и синтаксис отца (дедуш­ки) легко выходит за рамки поколения, делая шаг в сторону], необходимо, чтобы зарождались опре­деленные мысли. Проследите за движением туда-обратно всех нитей. Дедушка сожалеет, что у его внука не зародилось подобных мыслей (разум­ных или безрассудных) об игре без кровати, разве что это будет кровать без накидки, что не значит без девственной плевы. Он сожалеет, что такие мысли не посетили его внука, но его самого они

[495]

не забыли посетить. Он считает их естественны­ми, и это лучше дополнило бы описание, если не саму игру. По этой же причине, если можно так выразиться, он сожалеет и о том, что у его внука все-таки были идеи, которые он сам выдумал для него, так как если они были у него для внука, то и внук не остался внакладе и поделился своими мыслями с дедушкой.

(Весь этот синтаксис становится возможным благодаря наличию графики края кровати или девственной плевы, кромки и шага, как это было замечено в другом месте. Я не буду здесь этим злоупотреблять).

А все-таки не был ли край этой кровати, такой необходимый и ускользающий от определения, кушеткой? Еще нет, несмотря на все уловки спе­куляции. Тем не менее.

То, что дедушка(отец)-спекулянт называет за­вершенной игрой, очевидно, является процессом, осуществляющимся в двух фазах, в двойственнос­ти и в удвоенной двойственности этих фаз: исчез­новение/возрождение, отсутствие/возникнове­ние. Именно повторное возвращение, очередной виток повторения и повторного появления и при­вязывает игру к нему самому. Он делает упор на то, что наибольшее количество удовольствия ре­бенок получает во время второй фазы, в момент возвращения, которое ведает всем и без которого ничего бы не возникло. Возвращение задает тон всей телеологии. Что и позволяет предварить тот ход, что эта операция в своей так называемой за­вершенности будет полностью проходить под верховенством ПУ. Повторению еще далеко до то­го, чтобы расстроить его планы, ПУ пытается на­помнить о себе в повторении возникновения, присутствия, воплощения, повторения, как мы это

[496]

увидим, укрощенного, контролирующего и под­тверждающего свое господство (а также господ­ство ПУ). Господство ПУ, видимо, является лишь господством в общем смысле слова: Herrschaft (господство) ПУ не существует, существует Herrschaft, который отдаляется от самого себя только для того, чтобы заново приспособиться, тавто-телеология, которая тем не менее призыва­ет или позволяет своему иному возвращаться под видом домашнего привидения. Итак, можем пред­ставить, как это будет. То, что вернется — если уже не вернулось, не то чтобы в порядке противоре­чия или противопоставления ПУ, а путем подрыва его в качестве инородного тела, подтачивания ис­подтишка, начиная с более изначального, чем он сам, и не зависящего от него, более старого, чем он сам в себе, — не будет скрываться под именем влечения к смерти или навязчивого повторения, другого властелина или же его распорядителя, а будет нечто совсем другое, нежели господство, совсем другое. Чтобы выступить в качестве совсем другого, оно не должно будет противопоставлять­ся, входить в диалектические отношения с власте­лином (жизнью, ПУ в качестве жизни, существую­щим ПУ, ПУ при жизни). Оно не должно будет ис­пользовать диалектику, например, властелина и раба. Это не-господство не должно будет тем бо­лее находить диалектические отношения, напри­мер, со смертью, чтобы стать «истинным власте­лином», как это происходит в спекулятивном иде­ализме.

Я говорю о ПУ как о господстве в общем смыс­ле. На той стадии, где мы с вами находимся, так на­зываемая «завершенная игра» больше не касается того или иного определенного предмета, напри­мер, катушки или того, что она собой подменяет. В основном речь идет о повторяемости, о воз-

[497]

врате прибыли или привидения, о возвращаемости в общем смысле. Речь идет о повторяемости па­ры исчезновение/повторное явление, не только о повторном явлении в порядке, присущем этой паре, но и о повторном явлении пары, которая обязана вернуться. Необходимо вернуть повторе­ние того, что возвращается, начиная со своего возвращения. Итак, это больше не то и не это. Не тот или иной объект, что обязан уходить/воз­вращаться, либо который будет возвращаться, это — сам уход — возвращение, иными словами, предъявление себя повторно, самовозвращение возвращения. Это больше не объект, который буд­то бы предъявляется повторно, а воспроизведе­ние, возврат самого возвращения, возврат к сути возвращения. Вот источник величайшего удо­вольствия и осуществления «завершенной иг­ры», — утверждает он: пусть возвращение вернет­ся, пусть это будет не только возвращение некоего объекта, но и себя самого, или пусть он явится его собственным объектом, пусть то, что способству­ет его возвращению, возвратится к самому себе. Вот что происходит с самим объектом, снова ставшим субъектом fort/da, исчезновение/по­вторное появление самого себя, вновь присвоен­ный объект самого себя, повторное появление, как будет сказано по-французски, собственной катушки со всеми нитями в руке. Таким образом, мы наталкиваемся на первое из двух высказыва­ний внизу страницы. Оно касается «второго акта», с которым было бесспорно связано «величайшее удовольствие». О чем там идет речь? О том, что ре­бенок играет в полезности fort/da с чем-то, что бо­лее не является предметом-объектом, дополни­тельной катушкой, заменяющей что-то другое, а с дополнительной катушкой дополнительной катушки, со своей собственной «катушкой», с са-


[498]

мим собой как объектом-субъектом в зеркале/без зеркала. Вот: «Дальнейшее наблюдение полно­стью подтвердило это мое толкование. Однажды, когда мать отлучилась из дома на несколько ча­сов, мальчик встретил ее по возвращении (Wiederkommen) следующим возгласом экспан­сивного Веbi о-о-о-о/. Сначала это было непонят­но, но потом оказалось (Es ergab sich aber bald), что во время своего долгого одиночества (Allein­sein) ребенок нашел способ, как исчезнуть самому (verschwinden zu lassen). Он обнаружил свое изоб­ражение в зеркале, которое доходило почти до пола, а затем опустился на корточки, так что его изображение сделало «fort» [ушло]».

На этот раз мы не знаем, ни в какой момент это обнаружилось, ни заставило призадуматься (Es ergab sich...), ни кого. Дедушку-наблюдателя, постоянно присутствующего во время отсутст­вия дочери (матери)? В момент возвращения до­чери и опять совместно с ней? Нужно ли было «наблюдателю», чтобы она была там, чтобы убе­диться в совпадении мнений? Не заставляет ли он сам ее вернуться, не нуждаясь в том, чтобы она была дома, чтобы ощущать ее присутствие? А если ребенок знал это, не испытывая нужды в таком знании?

Итак, он играет в то, чтобы своим исчезнове­нием сделать себя сильным, своим «fort», в отсут­ствие матери, во время собственного отсутствия. Накопленное наслаждение, которое обходится без того, в чем нуждается, является идеальной ка­питализацией, самой капитализацией, проходя­щей через идеализацию. Мы подтруниваем над тем, в чем нуждаемся, и теряем голову в стремле­нии заполучить желаемое. Накопленное наслаж­дение заключается в том, что ребенок отожде­ствляет себя с матерью, поскольку он исчезает,

[499]

как и она, и заставляет ее вернуться вместе с со­бой, заставляя вернуться себя, и больше ничего. Только себя, ее в себе. Все это, оставаясь ближе всего к ПУ, который никогда не отлучается и до­ставляет (себе) наибольшее удовольствие. И на­слаждение при этом достигает наивысшей сте­пени. Ребенок заставляет себя исчезнуть, он сим­волически распоряжается собой, он играет с неживым, как с самим собой, он заставляет себя появляться снова без зеркала в самом своем ис­чезновении, удерживая себя, как и мать, на конце нитки*. Он разговаривает с собой по телефону, он зовет себя. Он перезванивает себе, «непроиз­вольно» огорчается из-за своего присутствия-от­сутствия в присутствии-отсутствии своей мате­ри. Он повторяет себя снова. Всегда по закону ПУ. При развернутой спекуляции ПУ, который, похоже, никогда не отлучается от себя самого. Ни от кого-либо другого. Телефонный или теле­тайпный звонок придает «движение», подписы­вая контракт с самим собой.

Сделаем паузу после первого высказывания внизу страницы.

Как бы долго это ни разыгрывалось, все еще только начинается.

* Нитка и провод на французском обозначаются одним словом Fil, отсюда игра слов. (Прим. ред.).


[500]

1402082204279935.html
1402164645748912.html
1402238890855550.html
1402331055415137.html
1402477899656371.html